Утром прочитав о трагедии в Бостоне, я наткнулся на множество высказываний относительно этого события — складывалось полное ощущение, что большинство людей сопереживает происходящему и остро соболезнует жертвам трагедии. Не помню имени человека, который принес две гвоздики к посольству США, через пять часов после трагедии там было шесть цветов — в твите читалось непонимание, почему люди так черствы. Именно под влиянием этого, я написал твит, — «Смерть тысяч людей на задворках мира, никогда не вызывает такого отклика в медиа, как смерть нескольких в прайм-тайм в благополучной стране».

В формате коротких сообщений, эту тему не раскрыть, это будет сложно сделать и в этой заметке, но я постараюсь поделиться несколькими мыслями, которые возможно у вас вызовут неприятие и неодобрение.

Начнем с базовых определений. Является ли жизнь человека высшей ценностью и должны ли мы ей дорожить? Ответить на этот вопрос можно только утвердительно, иначе получится, что и наша жизнь не слишком ценна и кто-то может ей пожертвовать. Вне зависимости от сообществ, социальных групп и наций, за основу идеологии принимается жизнь человека, это высшая ценность. Этим человек выводит себя из круговорота природы, а заодно оправдывает мясо-молочную промышленность, которая является ничем иным, как поставленным на поток убийством. Объяснение необходимости в белках, сложившихся традициях и тому подобном, это оправдания простого факта — человек является хищником и его рацион должен содержать мясо (безусловно, он может обходиться и без него, но с мясом или рыбой, все намного лучше).

Поэтому смерть воспринимается тяжело, а если это катастрофа природного или рукотворного свойства, которая освещается в СМИ, то уровень переживаний в обществе становится еще выше. И тут мы сталкиваемся с первой ловушкой человеческого сознания — мы готовы остро сопереживать конкретным людям, но отнюдь не тысячам людей. Мы биологически не приспособлены для переживания относительно судеб целых народов — большинство из нас не имеет достаточно живого воображения, чтобы вообразить поля смерти во Вьетнаме, забитые трупами крестьян. Или вспомнить рукотворную химическую катастрофу в Индии, где погибло более 200.000 человек — единомоментно. Мы уже выкинули это из головы и не помним. Мы не помним про геноцид китайцев со стороны японцев во время второй мировой войны, эта страница перевернута. У нас короткая память и отсутствие возможности представить как это может быть.

Я очень часто сталкиваюсь с подростками, которые имеют очень ограниченное воображение — они не могут представить печи Освенцима и то, что эта фабрика смерти работала так, как это рассказывается в фильмах. Для них это художественный вымысел, ничем не отличающийся от Бэтмена или иного голливудского фильма — грань между реальностью и вымышленным миром для них стерта. Они приводят очень много «логичных» доводов почему Освенцима не могло существовать и когда ты все-таки убеждаешь их в противоположном, у них остается налет недоверия и непонимания. Почему? Зачем?

Политтехнологи давно осознали, что людей не волнует жизнь большинства — им хочется увидеть жизнь конкретного человека и изменения, которые происходят в ней. Геноцид евреев начался вовсе не в Германии, его основы лежат в российской империи и погромах, которые были тогда — уже потом эту заразу вместе с революцией экспортировали немцам. В СССР любили анекдоты и один из них мне врезался в память.

Одесса, начало 20 века — грядут погромы и евреи чувствуют это. Старый еврей приходит к русскому соседу и просит купить у него булочную, так как он уезжает в Америку. Сосед спрашивает — Изя, зачем тебе уезжать, мы все тебя любим и не дадим тебя в обиду, у тебя самые вкусные булочки. Оставайся, выбрось эту идею из головы. И тогда Изя говорит, — Семен понимаешь сначала они придут и отнимут у меня булочную, а потом они придут к тебе и отнимут твою мастерскую. Семен удивляется и спрашивает, — Изя но ко мне-то почему они придут??? — Семен вот именно из-за твоего вопроса, я и уезжаю.

Корни происходящего всегда кроются в мелочах и бытовых вопросах. У вас неприятный сосед, вы его не любите? Очень часто человеку проще не искать объяснения, почему он неприятен, а наклеить ярлык. Расовая, национальная неприязнь существует во многих странах мира, в том числе и в США, где политкорректность пытаются возвести в абсолют. Где-то она больше, где-то меньше. И вот эта неприязнь и позволяет говорить о том, что некоторые люди более ценны, чем иные.

Слово фашизм пообтерлось в сетевых дискуссиях и его часто стали применять, как последний довод в бесполезном и никому не нужном споре — ты фашист, бросает сетевой крикун и уходит с гордо поднятой головой. Сегодня, я столкнулся с проявлением фашизма, бытовой его ипостасью. Человек написал в тви, что смерть людей в Бостоне трогает потому-что они были личностями, а вот смерть тясяч в Конго или на других задворках цивилизации нет, так как они масса (читай быдло, которое никому не интересно). Ребята, это и есть обыкновенный бытовой фашизм в суждениях.

Он ничем не отличается от рассуждений о том, что негры это рабская раса, которая была создана для того, чтобы работать на плантациях. В «Джанго освобожденном» герой Ди Каприо очень хорошо рассуждает на эту тему, — негры не могут быть свободными, они боятся свободы. Так ли это? Конечно нет — но это тоже часть идеологии.

Медиа и в том числе телевизор, это великий манипулятор нашим сознанием — нам подсовывают те картинки, что точно заденут нас и вызовут ответную реакцию. Страдания конкретного человека лучше объясняют почему мы сопереживаем. Если он белый, образованный и из большого города, то мы скорее всего воспримем его как своего и наши переживания будут сильнее. Если это случится с замызганным оборванцем из Багдада, то реакция на событие будет совсем иной — страна третьего мира, там у них все и устроено (словно эти люди сами виноваты, что их страну захватили). Меня очень удивляет этот момент, он меня задевает порой.

Мне тоже приходится одергивать себя и говорить, что люди имеющие иной цвет кожи, живущие на задворках цивилизации, ничем не хуже или лучше меня. Им просто не очень повезло с местом рождения. Надо делать сознательное усилие, чтобы осознавать это — потому-что первая реакция вдолбленная масс-медиа совсем иная и мне за нее стыдно.

В Конго ежегодно умирают тысячи людей, это стало привычным и уже давно никого не волнует. События в станице Кущевской привлекли внимание только потому, что там оказалась съемочная группа центрального телевидения — не случись этого и никакого осуждения не было бы в убийстве детей и взрослых. Да и мы не переживали бы. Человеку важно визуализировать происходящее, поэтому телевидение выступает очень мощным инструментов, как и кино. Мы можем переживать тому, что мы видим. Но переживать тысячм умирющих в Конго мы не можем. Мы сочуствуем женщине изнасилованной в Индии, потому-что она была белой и приехала туда отдыхать. Но нам наплевать, что ежедневно в Индии насилуют тысячи женщин и никому до этого нет дела.

Это двойные стандарты. Так устроен мир и с этим надо смириться. Мне жаль, что в Бостоне произошла трагедия и я выражаю сочувствие людям, пострадавшим там. Но я не вижу разницы в сочуствии им и тысячам других людей во всем мире, которые пострадали сегодня. Отличие только в том, что трагедия в Бостоне транслировалась и хорошо документировалась. Это трагедия в прямом эфире, которая рассчитана на нашу реакцию. Только и всего. Хотите увидеть ежедневную трагедию и сопереживать? Доедьте до любой детской больницы с безнадежными детьми. Но вот только их не будут транслировать в прайм-тайм, так как нет новостного повода.

Кто-то может посчитать, что я призываю не реагировать на такие события, стать черствыми и воспринимать их как нечто обыденное. Это не так. То, что способен сделать каждый из нас, так это бороться с бытовым национализмом, сделать это явление неприемлемым, осаждать тех, кто пытается в разговоре вернуть такие фразы — чтобы это было неудобно. Осаждать тех, кто радуется смерти других людей — находятся и такие. Переживать нужно — но, пожалуй, надо начать с самого тяжелого — не заочного переживания к незнакомым и далеким людям, а сочувствию и поддержке тех, кто живет рядом с нами каждый день. Они этого заслужили не меньше а подчас и больше.