Мой дед говорил, что ему повезло — в гражданскую он был ребенком.  Тогда, с высоты моих полноценных пяти лет, это казалось странным. Смелый, веселый дед, принесший с войны ордена и медали, а также прибаутки, не хотел участвовать в таком захватывающем действии, как гражданская война.  Трусом он не был, но понять загадку, мне не удавалось.

Дома, мы разучивали песни и вместе исполняли их, соседи были моими первыми невольными слушателями. По какой-то прихоти маленького сознания, мне казалось, что громкость обеспечивает успех и поэтому соседи иногда посередине дня слышали про белогвардейские цепи, варяг и ряд других нетленных произведений. Каждое исполнялось с чувством и на пределе голосовых связок, мне удавалось с легкостью перекрикивать соседские телевизоры, которые в моменты музыкальных упражнений выкручивались на предел громкости. Дрожали стекла и стены квартир, но никто никогда не пытался прервать эти песни. Спасибо моим соседям, они всегда относились с пониманием к таким проявлениям патриотизма.

В детстве все было очень упорядоченно и правильно. Были «наши» — пионеры-герои, которые сражались с врагами. В маленьких книжках описывался подвиг каждого из них, кажется таких книжечек было около двадцати. В моем классе они лежали в книжном шкафу за стеклом, любовно разложенные моей учительницей Светланой Владимировной.

Захватывали истории про войну, но в памяти остался только Павлик Морозов, который сдал своего отца-кулака советской власти. У меня не было никакого ощущения неправильности или искаженности истории, дети принимают на веру почти все и не могут критически мыслить. Мне даже не удавалось примерить на себя ситуацию, меня окружали те, кто не мог повести себя так, как отец-кулак у Павлика. Невообразимая ситуация. Чтобы довершить свой образ первоклассника скажу, что я наивно и свято верил, что в газетах могут писать только правду, а никакая ложь в них невозможна. Сомнения в этом в меня заронила мамина подруга, мы поехали с ее рабочим коллективом на шашлыки и там играли с детьми. Обсуждая какое-то событие, я привел пуленепробиваемый довод – так было написано в газете. Мама девочки Саши спросила, почему я считаю, что в газете не могут обманывать. Найтись, что на это ответить я не смог. Уже дома обсуждая этот вопрос с дедом и отцом, я впервые пришел к выводу, что печатное слово может быть неправдиво.

Но мой мир не пострадал и даже не пошел трещинами. Враги были понятны, их образ сформирован бесчисленными фильмами, до книг я тогда не добрался, отдавая предпочтение приключенческой литературе. Первое, недетское раздражение у меня вызвал фильм «Бег». Дворжецкий в роли генерала Хлудова бесит меня и по сей день, словно сделанное тогда открытие продолжает приносить боль и в настоящем. Не люблю этот фильм, пожалуй, только за то разрушение иллюзий, которое он принес.

В восемь лет моей настольной книгой стали «Дни Турбиных», а потом и «Белая гвардия». Она как раз вышла тогда в макулатурном издании, когда ты собираешь ненужную бумагу и обмениваешь ее на абонемент с редкими книгами. Надо было сдать 20 килограмм, бумагу мы забирали в обувном магазине расположенном в нашем доме.  Дедушка перевязывал ее, а потом мы шли в выходные на пункт приема макулатуры с отцом. Книгу выдавали намного позже и в обычном книжном магазине.

Фото отсюда - http://dedushkin1.livejournal.com/220626.html

После «Белой гвардии» у меня произошел надлом, люди с другой стороны баррикад приобрели лица и голоса, желания и право на жизнь. Ребенок в восемь лет остается ребенком, который пропускает через себя окружающий мир и не задерживает его внутри, он течет как река, наслаивая отложения из которых потом и формируется характер, представление о мире. Мой мир перестал быть простым и однозначным – никаких сомнений в том, что мы победили врагов, не было. Но возникали вопросы, откуда эти враги появились и почему. Они же были русскими. Надо отметить, что лет до пятнадцати я не понимал, что такое национальный вопрос и считал, что все жители СССР русские, хотя по национальности могут быть армянами, азербайджанцами, украинцами, да кем угодно. Русскость была наднациональной чертой, детьми мы обсуждали как наши русские ракеты точны, насколько они лучше чем американские. Помню, как в соседнем классе какой-то старшеклассник обозвал нашего приятеля еврейчиком и тот даже не осознал унизительности этого, — он пожал плечами и искренне ответил – я русский, такой же как и ты. Вспоминая это, я представляю, что тот мир был фантасмагорией, в которой смешались идеалы проповедуемые с трибун и реальная изнанка мира. В детях все это было замешано в совершенно непредсказуемых пропорциях и приводило к идеализму. Который начинал разрушаться как только мы соприкасались с реалиями мира. У кого-то это было раньше, у кого-то позже.

После Булгакова, я читал все, что мог найти про гражданскую войну. Восстание в Кронштадте, записки белых офицеров в эмиграции, очерки и воспоминания. Многие книги имели отметку спецхрана и это был наш с дедом секрет, я обещал никому не говорить о том, что читаю. Пожалуй, впервые я нарушаю данное почти 30 лет назад слово и рассказываю об этом. Ни бабушке, ни маме, ни тем более отцу, я не рассказывал об этом никогда. Не знаю почему мой всегда спокойный дед, который прошел финскую войну еще курсантом, а получив свои лейтенантские погоны оказался почти у Бреста и оттуда прошел полмира, решил, что мне это нужно. Он почти не рассказывал о войнах в которых участвовал, почти не говорил о наградах и о том, за что их получил.

Мне врезалось в память, как однажды отводя меня домой, он столкнулся со своим ровесником. Тот был в форме генерал-лейтенанта и искренне обрадовался встрече. Кажется это было перед девятым мая, в приподнятой атмосфере праздника, когда улицы усыпаны флажками, в окнах висят плакаты. Разговор был на бегу, они обменялись парой фраз и вспомнили каких-то людей. Прощаясь дедушкин знакомый потрепал меня по голове и неожиданно подхватил меня на руки и подбросил вверх. Поставив меня и отряхнув смявшуюся форму, он вдруг отдал приказ – «беречь дедушку», махнул рукой и добавил «люби его саложонок».  Меня переполняли эмоции и хотелось рассказать всем, что у дедушки есть знакомый генерал, он меня подкинул и если мы его еще раз встретим, то он точно покатает нас на своем автомобиле. Наверное у генерала должен быть какой-то особый автомобиль, а не привычная черная волга. Но дедушка меня окоротил и попросил не рассказывать об этом, особенно бабушке, которая может расстроиться. Много лет спустя, я узнал всю историю от того самого генерала, который подкидывал меня в воздух. Дед сделал головокружительную карьеру и после войны ему прочили большое будущее. Но в какой-то момент, он выбрал семью и ушел из армии. Дома эта тема никогда не обсуждалась и даже во время ссор, которые были редки, никто не поминал это прошлое.

Уже будучи подростком, я долго допытывался у двух своих дедов, что было во время войны и после. Ни тот, ни другой ничего не рассказывали толком, отмалчивались или переводили разговор. Я искренне дулся на них, но как-то вернулся домой пораньше с тренировки. По телику в очередной раз крутили «Горячий снег» и дедушка смотрел его, на экране уже отгрохотал последний бой, выжившие стояли в шеренге и генерал шел вдоль строя награждая орденами и приговаривал, — «простите, все чем могу». Впервые я видел слезы в глазах моего деда. Я помню как он негромко стучал кулаком по подлокотнику кресла и смотрел не отрываясь в экран. Я никогда не решался спросить у него, что он вспоминал в эти моменты. Просто тихо ушел, чтобы дать ему побыть одному.

Мой дед научил меня тому, что не все можно и нужно рассказывать, есть вещи, которые нужно научиться хоронить в себе. Этот урок я выучил с детства. Это не была скрытность в обычном понимании слова, скорее желание оградить близких от переживаний, которые им не нужны. Другой более важный урок, который я получил от него – внешняя мишура не так уж важна, главное, что у тебя внутри. Оба моих деда были чужды ей и отдавали мне играть свои награды, у меня была огромная жестянка в которой они были смешаны. Медали и ордена вперемешку, по ним я изучал географию, задолго до школы. Для них важны были не внешние проявления признания, а скорее отношение дома. Они жили для близких и тех, кто их окружал. И были очень надежными, теперь таких людей встречается мало. В их время и для тех, кто прошел ту же жизненную школу, это было нормой.

Не знаю почему, но я вспоминал сегодня своего деда. А утром первым делом расскажу своим детям про него несколько историй. Мне кажется это важно, чтобы мы помнили свои корни и тех, кто был до нас. Вне зависимости от их заслуг и наград, просто помнили людей, которые сделали нас такими, какие мы есть.